Автор Admin С президентом РСПП обсудили снижение ключевой ставки и все, что с ней связано: курс рубля, неожиданно неплохие цифры по промышленному росту и что говорят об охлаждении экономики в верхах
С президентом Российского союза промышленников и предпринимателей Александром Шохиным беседовал главный редактор Бизнес ФМ Илья Копелевич.
Накануне вы говорили: бизнесу нужно снизить ключевую ставку как минимум на один процентный пункт, но Центральный банк не прислушался ни к вам, ни ко многим другим и традиционно понизил ставку на 50 базисных пунктов. Прочитаем короткий комментарий: «Банк России будет оценивать целесообразность дальнейшего снижения на ближайших заседаниях в зависимости от устойчивости замедления инфляции, динамики инфляционных ожиданий, а также от оценки рисков со стороны внешних и внутренних условий. Базовый сценарий предполагает среднюю ключевую ставку в диапазоне 14-14,5% в 2026 году и 8-10% в 2027‑м». Традиционные фразы, которые мы слышим уже несколько месяцев. Оцените, пожалуйста, и само решение, и главный комментарий к нему.
Александр Шохин: Действительно, большинство аналитиков ожидали снижения на 50 базисных пунктов — то есть до 14,5%. Я же вчера и ранее призывал Центральный банк снижать ставку более решительными шагами — в частности, на один процентный пункт, то есть на 100 базисных пунктов.На что я надеялся? В течение нескольких дней до принятия решения в ЦБ идет дискуссия, и, насколько я понимаю, проводятся обсуждения с правительством, рассматривается встречная аргументация. На заседании совета директоров каждый его член имеет право высказать свою позицию. Но, видимо, мне не удалось повлиять на тех, кто колебался и мог способствовать более агрессивным действиям — в хорошем смысле слова.Скажем так, чуда не произошло. Снижение на один процентный пункт стало бы своего рода сенсацией. Но давайте посмотрим на дальнейшие комментарии, прогноз о том, что в 2027 году средняя ставка составит 8-10%. Что вы думаете по этому поводу?
Александр Шохин: Нам нужна однозначная цифра по ставке — меньше 10%. Когда я призывал снижать ставку на один процентный пункт, я имел в виду, что к концу года можно выйти на 10%, а может быть, даже достичь однозначной цифры. Именно эти показатели критически важны для бизнеса — они влияют на инвестиционный аппетит. Сейчас многие инвестиционные проекты заморожены, находятся в режиме ожидания. Восстановление инвестиционной активности возможно при ставке ниже 10%.
Центральный банк традиционно призывает обращать внимание на устойчивость динамики инфляции. Тот факт, что инфляция у нас держится ниже 6% уже довольно долго, — это важно. Но, видимо, ЦБ хотел бы видеть показатель в диапазоне 4-5%, а не 5-6%. Кроме того, он ориентируется не только на статистически наблюдаемую инфляцию, но прежде всего на инфляционные ожидания.
Многие считают, что своими заявлениями Центральный банк сам провоцирует рост инфляционных ожиданий — например, когда намекает на неустойчивость тенденции к снижению инфляции. Но важно учитывать, что инфляционные процессы связаны не только с растущим спросом, как это было в 2023-2024 годах, но и с ростом тарифов естественных монополий, и теперь уже — с сокращением спроса, из‑за которого компании вынуждены снижать объемы производства, притом что многие крупные компании продолжают содержать рабочую силу, несмотря на снижение выпуска.
Это увеличивает издержки производства, и возникает желание переложить их на конечную цену продукции. Как ни странно, охлаждение экономики тоже становится фактором, провоцирующим рост инфляции и инфляционных ожиданий. Поэтому здесь нужен баланс.
Стандартные экономические модели в условиях нашей экономики сегодня не работают. Здесь требуется не только наука: модели, формулы и так далее. Нужно еще и искусство — чувствовать на кончиках пальцев, как не допустить падения производства ниже прогнозируемого уровня в условиях охлажденной экономики и одновременно не раскрутить маховик инфляции.
Александр Николаевич, мы все помним недавнее совещание по экономическим вопросам, которое проводил президент. Его реплики звучали как недовольство текущим положением дел: показатели за январь и февраль оказались ниже прогнозов правительства и Центрального банка и вообще демонстрировали снижение. Но вдруг первые данные по марту и в целом по первому кварталу по промышленному производству вдруг показывают неожиданный поворот. В марте промышленное производство выросло на 2,3%, а по итогам первого квартала — на 0,3% год к году. При этом, по большинству оценок, сельское хозяйство и сфера услуг, хотя официальных данных пока нет, показывают лучшие результаты, чем промышленность в целом. Вас удивили эти статистические данные? Третий месяц первого квартала словно перевернул картину, по крайней мере статистическую.
Александр Шохин: Видимо, Владимиру Владимировичу надо чаще проводить совещания, где он дает жесткую оценку происходящему в экономике, — и, как видите, ситуация сразу начинает исправляться. То есть экономика отреагировала на критику со стороны президента.
Но если говорить серьезно, мы понимаем, что здесь играют роль сезонные колебания. Например, в этом году было на три нерабочих календарных дня больше по сравнению с прошлым годом — это тоже повлияло на показатели.
Но главное, что президента не устраивала тенденция: динамика экономического роста оказалась ниже нижней планки прогноза. Это означает, что правительство и Центральный банк, обещая управляемое охлаждение, где‑то потеряли контроль над процессом.
Указание президента правительству совместно с ЦБ подготовить предложения по восстановлению экономической, деловой и инвестиционной активности должно как минимум сделать процесс охлаждения действительно управляемым. Ведь главная задача, как мы неоднократно говорили, — не допустить переохлаждения экономики. Разогревать ее потом будет очень долго и сложно.
Вероятно, переохлаждение — это когда многие предприятия оказываются в предбанкротном состоянии, а некоторые и вовсе банкротятся, теряя возможность оставаться на плаву. С этой точки зрения, при такой высокой ставке все ждут, когда же проявятся самые болезненные симптомы. Есть ли они?
Александр Шохин: Прежде всего это неплатежи предприятий. Мы фиксируем, что около половины компаний называют неплатежи одной из главных проблем. Это неплатежи со стороны крупных заказчиков, которые могут диктовать условия малому и среднему бизнесу, и не всегда малый и средний бизнес готов судиться — иначе можно потерять заказы в будущем.
Иногда звучат мнения, что крупные компании «крутят» деньги, размещают их на депозитах и так далее. Но я думаю, дело не в этом: крупные компании тоже часто недополучают средства, в том числе по государственным заказам — выплаты приходят позже ожидаемого.
Возможно, улучшение показателей в третьем месяце квартала по сравнению с январем и февралем связано с тем, что деньги наконец дошли, платежная цепочка заработала — и это вызвало некоторое оживление в промышленности.
Пока я не могу точно сказать, с чем связан этот небольшой колебательный цикл. Но факт остается фактом: неплатежи — серьезная проблема, волнующая большинство наших компаний. А неплатежи — первый сигнал о возможном банкротстве.
Чтобы избежать его, предприятия обращаются в Федеральную налоговую службу, в Минфин, в правительственную подкомиссию по повышению устойчивости финансового сектора и отдельных отраслей, которую возглавляет Александр Новак. Я тоже член этой подкомиссии, мы регулярно анализируем ситуацию во всех отраслях и отслеживаем состояние системообразующих предприятий. По многим из них принимаются системные меры поддержки отрасли в целом — корректируются ранее принятые решения или вводятся новые. Но чаще всего речь идет о ручном управлении: поддержке конкретных компаний через предоставление отсрочки в уплате налоговых и страховых платежей — с последующей рассрочкой на год-два или даже дольше.
Выпадают ли существенные суммы из бюджета из-за таких мер?
Александр Шохин: Поддержка распространяется только на системообразующие предприятия. Малые и средние компании в нее не попадают. Суммы, естественно, довольно существенные. ФНС, Минфин и правительство в целом взвешивают: что важнее — получить недобор доходов бюджета в начале или середине года (ведь многие отсрочки даются до конца года) или столкнуться с банкротством предприятия. Часто выбор делается в пользу отсрочек и рассрочек.Александр Николаевич, готовы ли вы и РСПП критиковать Центральный банк? Мы понимаем, что бизнес хочет, чтобы вы это делали. Но готовы ли вы прямо заявить: «Банк действует неправильно»?
Александр Шохин: Мы активно взаимодействуем с Центральным банком. В декабре 2024 года на встрече с президентом бизнес подчеркивал: держать ключевую ставку на уровне 21% долго нельзя, ее пора снижать или как минимум сделать паузу в ее повышении. И процесс снижения сейчас идет — уже восемь раз подряд ЦБ снижает ставку. Значит, наши аргументы слышат и учитывают.Кроме того, мы создали постоянно действующую площадку для диалога между ЦБ и РСПП и анализируем, как и подкомиссия Александра Новика, с ЦБ при личном участии Эльвиры Набиуллиной и ее заместителей ситуацию в отраслях — на примере конкретных предприятий и кейсов. Помимо налоговых решений, о которых мы говорили, еще один способ поддержать бизнес — реструктуризация задолженности, которая предполагает определенные послабления со стороны ЦБ банкам-кредиторам.Значит, критиковать его пока не стоит?
Александр Шохин: Мы критикуем, но конструктивно. И потом, что важнее — в публичном пространстве встать в позу или добиться конкретных условий реструктуризации накопленной задолженности? Это позволит предприятиям отсрочить банкротство на два-три года — а за это время и ставка может снизиться.
Мы регулярно поднимаем эти темы публично — в том числе в моих выступлениях на съездах и в СМИ. Мы настаиваем: нужна однозначная цифра ключевой ставки. Низкая ставка также открывает доступ к инструментам фондового рынка и рынка капитала — о чем сам ЦБ нам постоянно напоминает. Они спрашивают: «Почему вы все время говорите о ставке и дороговизне кредитов? Используйте рынок капитала». Но как его использовать, если основная часть средств сейчас находится у физических лиц, и им все еще интереснее получать доход от депозитов. Чтобы облигации и акции стали привлекательными инструментами вложений для широкого круга физлиц (а объем средств у физлиц скоро достигнет 70 трлн рублей), нужно сделать инструменты фондового рынка интереснее.
А кто может платить дивиденды в условиях, когда рентабельность производства ниже уровня ставки? В таких условиях и юридическим лицам выгоднее держать деньги на банковских депозитах. Мы постоянно ведем диалог по этим вопросам — ни одно публичное или закрытое заседание (в том числе встречи с президентом, ключевыми представителями правительства и руководством ЦБ) не обходится без их обсуждения. Я думаю, во многом мой призыв снизить на один процентный пункт — это способ не допустить того, чтобы ставка осталась прежней.
Возможно, это повлияло на базовый сценарий, согласно которому в 2027 году средняя ставка составит 8-10%. То есть на протяжении года она будет снижаться примерно на 50 пунктов за шаг, если динамика останется усредненной. Следующая тема, волнующая всех — от обычных граждан до финансистов, — курс рубля. Она важна и для Минфина, поскольку бюджет рассчитывался, исходя из более низкого курса, а значит, и других доходов от сырьевого экспорта. Министр экономического развития Максим Решетников недавно заявил, что неожиданно крепкий рубль — закономерное явление для новой экономики, из которой нет оттока капитала. Как вы считаете, стоит ли забыть о курсе 90-100 рублей, даже с учетом возобновления Минфином бюджетного правила и покупки валюты при текущих ценах на нефть?
Александр Шохин: Кстати, когда президент говорил о том, что экономические показатели хуже прогнозов, он, конечно, не упомянул, что прогнозировался курс 92 с лишним рубля за доллар. А рубль у нас укрепился и крепчает — и главное, волатильность курса сохраняется. И это, безусловно, убивает экспорт в дополнение к тем ограничениям, которые есть и без того: логистика, страхование, санкции, вторичные санкции и так далее.
Импорт у нас тоже ограничен по ряду причин, и поэтому спроса на валюту особого нет. Тот факт, что Центральный банк вышел из бюджетного правила и хотел возобновить покупки валюты на рынке лишь с 1 июля, мог привести к чрезмерному укреплению рубля. Слава богу, в мае Минфин возобновляет покупку валюты, и курс хотя бы не будет укрепляться чрезмерно.
Хотя большинство экспертов ожидают, что в течение года курс все-таки будет плавно слабеть.
Министр экономического развития призывает нас по-новому посмотреть на ситуацию и скорректировать ожидания.
Александр Шохин: В курс 90-95 уже мало кто верит, безусловно. Но, кстати, чрезмерное укрепление рубля на 15-20% по сравнению с прогнозными величинами и цифрами, заложенными в бюджет, означает потерю бюджетных доходов от экспорта. И Минфин ищет возможности компенсировать эти выпадающие из-за чрезмерно крепкого рубля доходы.Естественно, бизнесу это не очень нравится, потому что взгляд Минфина падает на возможность введения дополнительных налогов.Ну, собственно, на съезде вы задали министру финансов Силуанову прямой вопрос: «Вы будете повышать налоги или нет?» Ответ был: «Нет, мы будем администрировать». А почему вы задали этот вопрос? Что-то такое там есть?
Александр Шохин: Вопрос естественный, поскольку цифра дефицита бюджета к тому времени уже была публичной. И нам, безусловно, важно было понять, как будет закрываться этот дефицит. Из учебников понятно, что способов несколько: увеличение налогов, сокращение расходов, заимствование, приватизация и так далее. Поэтому в рамках этих возможностей правительство всегда искало конкретные варианты, но в предыдущие два года самым легким путем было повышение налогов.Сначала повысили налог на прибыль с 20% до 25%, потом НДС с 20% до 22%. И сейчас возможности увеличения базовых налогов вроде бы исчерпаны.Вот видите — постоянно приходится давать какие-то налоговые отсрочки, все равно не собрать их.
Александр Шохин: Да, действительно, приходится давать отсрочки, рассрочки, реструктурировать долги и так далее. И в этой связи бизнес, конечно, тоже чувствует нутром, что могут появиться еще какие-то инициативы.Ну, вот мы и подошли к вопросу о windfall tax.
Александр Шохин: На самом деле windfall tax — это мера, которую нам предлагали еще с 2018 года. Тогда девальвационный эффект был большой, и правительство в лице помощника президента Андрея Белоусова предложило поделиться незапланированными доходами, связанными с чрезмерным падением курса рубля. Мы согласовывали формулу около трех лет и договорились о том, что никаких добровольных схем здесь быть не может.
Нужно вводить эту норму в Налоговый кодекс. Что мы и сделали, выработав формулу, которая балансировала интересы бюджета и бизнеса.
И сейчас, когда возникла тема возможного повышения фискальной нагрузки, мы готовы обсуждать это с правительством — желательно публично. Если говорить о windfall tax, это, по сути, налог на доходы, которые принес ветер, как говорится…
Ветер из Персидского залива кое-что принес…
Александр Шохин: На самом деле ветер что-то приносит. Но надо иметь в виду, что он приносит доходы по отдельным позициям. Если компания многопродуктовая, по одной позиции она может получить дополнительные доходы — либо за счет роста цен на мировых рынках, либо из-за геополитической ситуации. Но в целом компания может оказаться в убытках.Поэтому надо смотреть не только по конкретным товарным позициям: как выросли цены и сколько можно было заработать, по холдингам, группам компаний, где доходы от бизнесов с благоприятной конъюнктурой приходится перебрасывать на убыточные направления.На ваш взгляд, на компании каких отраслей может пасть взгляд в плане этого налога?
Александр Шохин: Я не хотел бы подменять здесь Минфин и правительство и искать среди членов РСПП тех, на кого надо обратить взор. Главное, что здесь должна быть понятная и убедительная формула. Есть ли у той или иной структуры реальный сверхдоход, сверхприбыль, которая идет на выплату дивидендов, или дивиденды не выплачиваются, и вся прибыль идет на погашение долгов и инвестиции. Тогда ситуация другая: windfall tax можно будет заплатить, только взяв кредит, и увеличить убытки.Александр Николаевич, еще одна тема — долгая, но актуализированная на прошлой неделе. Правительство поддержало законопроект, разработанный Минэкономики при активном участии РСПП, об установлении предельных сроков давности по делам о неправомерной приватизации — или, иначе, о деприватизации. Суть законопроекта, в общем-то, ясна: срок давности по спорам о приватизации государственного и муниципального имущества в любом случае не может превышать десять лет со дня выбытия имущества. Правительство одобрило. РСПП был инициатором принятия этого закона. Расскажите, как идет процесс.
Александр Шохин: Действительно, приватизационные сделки, на наш взгляд, должны иметь срок исковой давности — и это не специальные сроки, а сроки Гражданского кодекса. Приватизация — это переход собственности от государства, региона или муниципалитета к частному собственнику. И если были те или иные нарушения — кстати, президент об этом говорил и на нашем съезде, — добросовестный приобретатель не должен нести ответственность за ошибки органов, допустивших нарушения в процессе приватизации.
Например, региональный орган власти принял решение, а при последующем анализе выясняется, что это должен был быть федеральный уровень — и это ошибка. Мы считаем, что приобретатель не знал и не мог знать о том, что какие-то ошибки были допущены в распределении полномочий.
Норма Гражданского кодекса — это статья 124 — устанавливает, что все субъекты хозяйственного оборота равны: государство на федеральном и региональном уровне, муниципальные образования, юридические и физические лица — равны в этих сделках, и их права должны защищаться одинаково. Срок исковой давности — три года. Предельный, пресекательный срок — с учетом возможных продлений, в том числе по вновь открывшимся обстоятельствам, — не более десяти лет.
Смысл этой поправки в Гражданский кодекс, которую одобрило правительство и которую Государственная дума, я надеюсь, рассмотрит в рамках нынешней каденции, — в том, чтобы распространить на приватизационные сделки сроки исковой давности Гражданского кодекса. Многие юристы три года нам говорили: «Это и так понятно, это так и должно быть». Но правоприменительная практика шла другим путем. В частности, выдвигался аргумент о том, что публичная сторона — государство — имеет некое преимущество при защите своих интересов в подобных сделках. Мы считаем, что если интересы публичной стороны в этих сделках нарушены, то нарушение должно регулироваться другими нормами.
Правительство четко подчеркнуло в пояснительной записке к законопроекту, что это никак не распространяется на коррупционные составляющие приватизационных сделок.
Ну, извините, ведь всегда можно предположить: если что-то приватизировали неправильно еще в девяностые, и срок по приватизации истек — наверняка же была коррупция. Вот вам другая статья.
Александр Шохин: Да, это другая статья, но коррупцию как раз надо доказывать. Если нарушение порядка приватизации можно проанализировать по документам, то для доказательства коррупции нужны дополнительные сведения: должны быть конкретные лица, кто и кем был коррумпирован, — а это уже доказательная база. И если в ходе расследования прокурорской проверки или следственных действий выяснится, что приобретатель оказался недобросовестным и, что называется, занес… Тогда это другая статья. Это уже не нарушение порядка и условий приватизации, а прямая коррупционная сделка, и по другим основаниям ее, конечно, можно оспорить.
Вторая важная тема — с чего отсчитывать этот срок. Правительство внесло норму, и мы поддерживаем эту идею: срок исковой давности должен отсчитываться с момента нарушения прав или перехода этих прав от государства или иного публичного образования к частному собственнику.
Многие правоохранители говорили: «Нет, с момента завершения проверки следственного или прокурорского органа».
Но это делает срок любым — ведь проверку можно начать когда угодно.
Александр Шохин: Да. Но в условиях, когда все сделки у нас регистрируются на цифровых платформах и разные органы власти обязаны обмениваться информацией, — для государства десять лет более чем достаточный срок, чтобы узнать о той или иной сделке, связанной с отчуждением имущества из государственной или муниципальной собственности.Есть надежды, которые многие называют иллюзиями.
Александр Шохин: Надежды есть на то, что закон может быть принят в этом виде. Конечно, для того чтобы обратить в государственную собственность имущество частного лица или юридического лица, могут быть использованы и другие аргументы. Поэтому для нас это важный шаг в правильном направлении, но не финальный.Хорошо. Есть еще одна тема — 20-й пакет санкций. Начинают думать о том, как в России ведут себя бенефициары прав тех иностранных компаний, которые ушли, не вернулись, а вопросы собственности подвисли. Расскажите, что думаете?
Александр Шохин: Здесь надо, безусловно, делить тему на части. В частности, если компании уходили добровольно — подавались в комиссию по иностранным инвестициям и просили разрешить выход на заранее известных условиях — это добровольная сделка, хотя финансовое ущемление там явно было: дисконт поначалу был не менее 50% плюс пошлина в 15%. Условия постоянно ужесточались — и дисконты, и пошлины. В конце концов выйти можно было лишь за 5% от оценочной стоимости. Но это было добровольное решение.
И второй случай: если актив принудительно передается в управление той или иной российской структуре без согласия материнской компании. Здесь тоже нужно смотреть. Например, если достоверно известно, что выводимые дивиденды направляются на финансирование ВСУ и на деятельность, явно направленную против России, — здесь право должно быть на нашей стороне. Хотя это не мешает недружественным странам обращаться в суды и «наказывать» бенефициаров подобных сделок.
Нам тоже, видимо, нужно действовать зеркально и смотреть, не получает ли кто-то выгод и преимуществ от того, что активы наших компаний — не только замороженные золотовалютные резервы, но и активы частных структур — находятся за рубежом. Есть ли у этих активов бенефициары.
А Европейский союз — бенефициар, который получает всю, так сказать, ренту.
Александр Шохин: Но могут быть и частные бенефициары, юридические лица, которые получают от этого выгоду. Нужно и здесь принимать зеркальное решение. Это не значит, что мы немедленно найдем эквивалентные активы этих компаний и вовлечем их в компенсацию убытков наших компаний.Тем не менее я думаю, нам нужно здесь активизироваться и вырабатывать законодательство, которое покажет, что не только они нас могут наказать.А чем этот пакет санкций грозит, например, бенефициарам McDonald's, он же теперь «Вкусно — и точка»?
Александр Шохин: McDonald's уходил как раз по первой схеме — сам подавался, сам продавался. И мне кажется, что здесь, если компания решила: лучше выйти и получить хоть что-то, чем списать 100% активов в убытки, — ведь Госдеп и Европейская комиссия жестко ставили вопрос: «Не выйдете — накажем другим способом». Ну, они могли выйти под ноль, но вышли за 35% или за меньшую цифру — это было их добровольное решение. И это сделка — юридически значимая. Здесь, наверное, эта новая санкционная норма работать не должна. Но, насколько я понимаю, в 20-м пакете речь идет именно о принудительных передачах активов.Что грозит тем, кто участвует в этом и управляет теперь этими активами?
Александр Шохин: Конкретные юридические и физические лица, которые будут названы, окажутся внесены в 21-й, 22-й, 23-й пакеты — и далее везде.